В глубоком детстве в начале 70-х годов довелось посетить Москву. Бросилась в глаза какая-то беззаботная тишина дворов, правильность, ухоженность, чистота асфальта, газоны. Идеальная атмосфера была для городских пенсионеров, которые сидели на лавочках, отработавших своё и заслужившие свой отдых, немного скучный, беззаботный. И, видимо, он их всех устраивал.
Работали, скорее всего, они на советских заводах и предприятиях довольно напряжённо, и продолжать дальше работать не помышляли. Их пенсии, видимо, хватало на этот дворовый отдых. Наши сельские пенсионеры на лавочках сидели редко и то после работы на огороде, а не после отдыха.
Двоякое чувство овладело мной. И хотелось, и не хотелось жить в такой неинтересной обстановке полного спокойствия, достатка, отсутствия суеты среди жителей. Непривычно было всё это по сравнению с жизнью в нашем селе.
Московскую суету я увидел только тогда, когда мы совершали поход к центру Москвы. Эту суету создавали, скорее всего, приезжие. Они были в поиске нового, невиданного ранее: мавзолей, ГУМ, ЦУМ, ВДНХ и другое. Коренные москвичи выглядели равнодушно спокойными.
В метро это особенно проявлялось, там можно было отличить москвича от чужака. Москвичи сидели почти полусонные, читающие книгу или газету. Мобильных телефонов тогда не было.
Жизнь в метро складывалась годами. Москвичам поневоле необходимо было воспитывать в себе эту выносливость к дорогам. И они приспособились к этому за многие годы.
Я сидел в поезде метро и смотрел на людей, приглядывался, видел, насколько они отличаются от наших сельских. Я знал, что скоро я выйду на какой-то станции и пойду в город. Но это временное нахождение в метро вызывало у меня чувства, ранее мне неведомые.
В этом поезде метро столкнулся я с одним явлением. Я сидел в ожидании прибытия и заодно изучал всю эту вагонную обстановку. И увидел, что напротив меня, деревенского мальчугана, сидит и пристально смотрит на меня одна высокая дама. Она была в шляпе, какие раньше носили. Я не помню, как я был одет, но, скорее всего, бедно по-деревенски. Мне было лет 12. Но даже в таком возрасте я сфантазировал в своей голове, что эта дама интеллигентного вида, скорее всего, возвращается домой из театра. О театрах был осведомлен, когда смотрел телевизор.
Дама была абсолютно спокойна, комфортна, без малейших намёков на какие-то жизненные проблемы. Её лицо проявляло чувство глубокого удовлетворения от проведенного времени, не первого в её жизни. Чем-то похожа была на актрису Раневскую. А поскольку напротив неё появилась фигура одного деревенского паренька, она вначале равнодушно, потом нет, надолго остановила свой взгляд на ней. Я тоже устремил на неё свой любопытный взор. Так смотрят маленькие дети на взрослых, пристально, открыто. Так смотрит кот, когда видит человека как будто первый раз, хотя живёт с ним уже десять лет.
Я смотрел на эту даму, потому что впервые видел такого субъекта, но потом, пусть не сразу отвел взгляд, потому что я не кот и не маленький ребёнок, и потому что она не собиралась этот свой взгляд от меня отводить. Я для неё был в данный момент как питомец зоопарка, и она могла разглядывать меня сколько угодно. Перед отводом взгляда я, все-таки, успел изучить, представить её внутренний мир.
Она смотрела на меня сверху вниз пренебрежительно, с сочувствием, с заметной жалостью и брезгливостью, с чувством морального превосходства, как на ущербного человека, и я это заметил и почувствовал. Всё её внешнее состояние говорило об этом. Я уловил эту сторону внутреннего мира некоторых представителей большого комфортного города.
В таком возрасте, как мне казалось, я читал эти её мысли, хотя видел таких людей впервые. Может быть, эти мои мысли были моими фантазиями, но вряд ли. Всё это пренебрежение, жалость, сочувствие, брезгливость я, как мне кажется, увидел.
Если бы вернуть сегодня ум тому малолетнему пареньку, я бы спросил у этой дамы: «Что Вы смотрите на меня так? Неужели Вы не видите во мне никакого преимущества перед Вами кроме отсутствия, такого как у Вас, комфорта?» Но в те годы такой ум еще отсутствовал.
Москва сегодня впечатляет своей бурной жизнью. Здесь ищут и находят работу талантливые, способные и достойные люди. Москва принимает только таких, кто ей нужен, слезам она не верит. А в Москву рвутся многие и многие пропадают, не достигая желанного. Только профессионалы выживают, простые труженики и работники Федеральных служб, в которых нуждается мегаполис. Они трудятся долгие годы, чтобы укорениться и обеспечить своих наследников.
Москвичи — труженики, они выносливы. Нам, провинциалам, уже трудно представить проводить 2-4 часа в дороге в метро или в пробках. А они приспособились, так как другого выхода нет. Становясь москвичами с детства, молодые люди не мыслят о жизни в провинции. Мы же провинциалы, прижившись здесь, не мыслим жизни в Москве. Насильно посели меня в московскую квартиру или в домике у моря — скоро бы умер от этой рутины и однообразия.
Удаленная работа в настоящем позволила общаться и работать там в Москве, избежав многочасовых пробок и метро. Сотрудники из Москвы очень вежливы, вальяжны в разговоре и не обременены проблемами. Московские организации помешаны на деньгах, но у них всегда есть запас прочности. Провинциалам платят мало, но работ дают много, что выгодно нам и им. Питерские организации обеспокоены выживанием. В Питере нет такого культа денег и запаса прочности. Там платят хорошо, но работ дают немного, поэтому большой выгоды у нас, провинциалов, там нет. Вариант с Москвой выгодней. Но найти хорошую работу в провинции, пусть удаленную и прижиться — это большая удача в жизни старшего и молодого поколения.
Возвращаясь к жителям Москвы, можно отметить, что только некоторые некоренные москвичи на пенсии находят выход из этой проблемы большого города и возвращаются к своим корням, оставляя наследников приспосабливаться. Они возвращаются в свою деревню, с легкостью покупают домишко, занимаются рыбалкой, отдыхают. Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость. А молодым — дорога и перспектива стать уже коренным москвичом.
Автор публикации
